Пришел врач, тот самый врач, как будто он все время стоял под дверью и ждал, когда его позовут. Он не отходил от постели больного, - может быть, потому, что это была когда-то его постель, а может, просто опасался, что стоит ему отойти - и больной выздоровеет.

Маргоша звучала о разных любовных делах и одновременно звучала на машинке. Ничто так не выражает душу женщины, как пишущая машинка... Звон кухонной посуды - это не то, от пылесоса и стиральной машины голова лопается. А пишущая машинка... Ведь там, за этим стуком, еще и слова... И кто знает, может быть, как раз те слова, которых нам не хватает.

Голоса машинок в машинописных бюро обычно хриплые, прокуренные, - будто солдаты не спеша переругиваются между собой и так же лениво перестреливаются с неприятелем. Голос Маргошиной машинки был другой. Так говорят о самом сокровенном, о чем не терпится рассказать, и спешат, то начиная с конца, то опять возвращаясь к началу, а то, вцепившись в середину, долго не могут ее размотать.

Калашников уходил в этот стук, как дорога уходит за горизонт, как усталый путник уходит в сон, как человек уходит с работы тайком от начальства. Но наступает время - и он возвращается, и путник просыпается, и дорога, куда бежит, оттуда и прибегает обратно...

8

Калашников разработал остроумный метод знакомства прямо на улице. Он подходил и спрашивал, который час, а затем уточнял: по местному или по среднеевропейскому времени. Среднеевропейское время сразу к нему располагало, развеивало опасения, что он может ограбить, убить или просто раздеть с недобрыми намерениями. Вот так и случилось, что в один прекрасный вечер Калашников оказался в доме Масеньки.

Дом этот был полной чашей, но такой чашей, в которую можно еще лить и лить, а вылить - разве что с помощью прокурора.