30

К тебе

Вельми значителен идущий день, Все, что имеет право - остается, Или с изяществом канатоходца Глотает ночью белую сирень.

И, поступившись белою сиренью, И, отступив к наивному цветенью, Изобретатель завтрашнего дня Качается и ценит Возлюбленную брата своего, Которая, едва родившись в пене, За бешеную цену отдается Достойному внимания ее, В чем нет, конечно, ничего плохого.

Однако как пределы простоты В классических полотнах проступают, Так дьявольские кандалы звенят На всем, что окружает человечность, И, наконец, весенние цветы Играют в ослепительные игры, И, обстреляв крупнейшие порты, Фатальные ошибки исправляя, Враг отступил от наших берегов.

Баран глядит на новые ворота С разумным удивлением. Смешон, Кто вне пределов старого болота Волшебные не видит огоньки, Блуждающие вроде бы бесцельно. Вдвойне смешон, кто, встретив их однажды, Решит, что это бродят светляки.

Я влез в вагон на площади Свердлова В двенадцать двадцать - в майской духоте Опаздываешь и не держишь слова, Но только был вагон, как никогда, Набит людьми, и вплоть до Павелецкой В нем не было уже свободных мест,

Вот только сам я был свободным местом.

Но, как выходит в ночь из-под земли Немой, но тарахтящий вечно поезд, И звезды, отражаясь под мостом, Мерцали надо мной слепящим роем,

Так несколько мгновений над водой В надрывный гул, из недр другого гула Тащившийся, жил маленький Содом.

Он был закован в те же телеса, Что некий царь, и грех проникновенья В чужую плоть - мельчайший из грехов В глазах уставших или петухов.

Я беспокойно двигаюсь в страну, Где лето не отбрасывает тени, Так Афродита в прошлую войну От взрывов донных бомб рождалась в пене По меньшей мере тридцать раз на дню.

Твоей любовью движется гора, Мое движенье было безответным, Как быстрое движенье топора.