По вечерам мастер Вахт или занимался в своей рабочей комнате, или уходил в пивное заведение, где встречал обыкновенно сотоварищей-ремесленников, а также и господ членов городской думы, и в такой компании всегда считался душой общества. Дома у него между тем старая Барбара сидела за прялкой, Реттель сводила счеты домашних расходов, придумывала рецепты новых, неслыханных кушаний или же с хохотом передавала Барбаре различные сплетни, которые слышала от той или другой кумушки. А что же делал юный Ионатан?

Он сидел у стола рядом с Нанни, а она писала или рисовала под его руководством. Но целый вечер сплошь заниматься чистописанием и рисованием, по правде сказать, довольно скучно, а потому нередко случалось, что Ионатан вытаскивал из кармана книжку в опрятном переплете и начинал читать хорошенькой, впечатлительной Нанни вслух тихим и сладкозвучным голосом.

Через посредство старого Эйхгеймера Ионатан попал в милость к тому самому аббату, который находил, что мастер Вахт был похож на Веррину. Этот аббат, граф фон Кезель, был человек тонкого ума и образованный, насквозь пропитанный творениями Гете и Шиллера, которые тогда, подобно сияющим звездам, восходили на литературном горизонте, все остальное затмевая своим блеском. Графу справедливо казалось, что он подметил в юном секретаре своего стряпчего точно такие же наклонности, и он находил особое удовольствие в том, что не только давал ему на прочтение такие книги, но сам их прочитывал вместе с ним, желая, чтобы он их усвоил как следует.

Главное, чем Ионатан завоевал сердце графа, заключалось в следующем: граф в поте лица своего сочинял стихи, слепляя их из красиво обточенных фраз, а Ионатан находил эти стихи превосходными и бывал ими так растроган, что приводил графа в полное удовольствие. Справедливость требует заметить, что эстетическое развитие Ионатана в самом деле сильно выиграло от его сближения с умным, хотя несколько высокопарным и чересчур восторженным графом.