"Минушки, Кларушки, Марианы и т.п. похорошели до нельзя, но стоят страшных денег. На днях Тургенев и Белинский разбранили меня в прах за беспорядочную жизнь", пишет он брату в ноябре 1845 года. Даже если принять за шутку перечисление этих имен, типичных для петербургских профессионалок того времени (большинство из них были немки или уроженки прибалтийских губерний), в нем содержится определенная доля истины. Она подтверждается и другими местами из переписки: "порядочно я жить не могу, до того я беспутен" (1846). А после ареста в 1849 году он пишет из крепости: "казематная жизнь уже достаточно убила во мне плотских потребностей, не совсем чистых; я мало берег себя прежде". В буйной природе этих потребностей сомневаться не приходится. "Моя натура не может не прорваться в крайних случаях и прорваться именно крайностями, гиперболически" (письмо из крепости, 22 декабря 1849).

Это потому, что Достоевский не придерживался установленных правил морали и "приличного" поведения.

Два события обострили болезненное состояние Достоевского в 1846 - 47 гг. Первый удар была неудача с Панаевой: он даже не осмелился признаться в своей любви, до такой степени казалась она не к месту, нелепой и невозможной.

Вторым ударом был "поворот колеса Фортуны". Опьянение неожиданным успехом "Бедных людей" быстро прошло.

К обиде, разочарованию и сомнениям в себе присоединялись ещё неустроенность, долги, безденежье и поиски заработка. Достоевский жил в худо скрываемой нищете, одиночестве и заброшенности. На почве нервности, физического истощения, беспорядочной жизни и усиленного труда у Достоевского развилось нечто вроде психической болезни.