И фрейлинам ее

От блох не стало мочи,

Не стало и житья.

Ха-ха!

Смятение. Все вскакивают. На лицах еще застыла жалкая улыбка одураченных простаков, но в глазах ужас. Это заключительное "ха-ха" дышит такой открытой злобой, таким сатанинским злорадством, таким дьявольским торжеством, что теперь у всех открылись глаза: это он. Это дьявол. Глаза его мечут пламя скорее прочь от него. Но ноги точно налиты свинцом и не двигаются с места; вот падает и звякает разбитая кружка; вот кто-то запоздало и бессмысленно гыкает: гы-гы - и опять мертвая тишина и бледные лица с окаменевшими улыбками.

А он встает, громадный, страшный и сильный, он наклоняется над ними, он дышит над ними ужасом, и, как рой раскаленных камней, падают на их головы загадочные и страшные слова:

И тронуть-то боятся,

Не то чтобы их бить.

А мы, кто стал кусаться,

Тотчас давай - душить!

Железным ураганом проносится это невероятное, непостижимо сильное и грозное "душить". И еще полон воздух раскаленного громового голоса, еще не закрылись в ужасе раскрытые рты, как уже звучит возмутительный, сатанинско-добродушный смех:

Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха.

Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха.

То есть - "извините, братцы, я, кажется, пошутил насчет какой-то блохи. Да, я пошутил - не выпить ли нам пивка: тут хорошее пиво. Эй, кельнер!" И братцы, недоверчиво косясь, втихомолку разыскивая у незнакомца предательский хвост, давятся пивом, приятно улыбаются, один за другим выскальзывают из погребка и молча у стеночки пробираются домой. И только дома, закрыв ставни и отгородившись от мира тучным телом фрау Маргариты, таинственно, с опаской шепчут ей:

- А знаешь, душечка, сегодня я, кажется, видел черта.