Признаюсь откровенно, я думал, что она не более как ловкий маневр для отвода глаз.

«Заведет он, — думаю я себе, — сейчас пьяного го­лубчика в переулок, начнет, не спеша, обчищать кар­маны, снимет затем платье и сапоги (сапоги, кстати, но­вые) и, оставив на неосторожном путнике, в видах общественного благочиния, одну рубашку, унесет свою добычу к обрадованной супруге».

Действительно, городовой повел пьяненького в глухой переулок, но вместо того, чтобы приняться за предполагаемое мною занятие, подвел человека к небольшому домику и, отворив калитку, заметил:

— Вот ваш дом, — ступайте с богом и выспитесь, а то долго ли до греха на улице. Наехать могли.

— Это верно. Чувствительно благодарю, господин городовой!

— Не за что.

— Не обессудьте. Позвольте по возможности… за вашу добродетель.

С этими словами пьяненький протянул двугривенный.

И что же? Вместо того, чтобы взять двугривенный и, попробовав на зубах — не фальшивый ли; опустить его в карман, городовой отстранил руку.

— Что вы, что вы! Какие труды! Я только исполнил свой долг, и мне ваших денег не надо! — с достоинством проговорил он, повернулся и направился к своему посту.

— Не во сне ли я? — невольно вырвалось у меня громкое восклицание.

И этот невольный окрик, и удивленный, растерянный взгляд человека, стоящего с раскрытым ртом среди улицы, обратили внимание почтенного образца цивических

— Нет, спасибо… Давно ты, братец, городовым?

В ответ на мой вопрос он с изумлением оглядел меня с ног до головы и сказал:

— Вы, господин, должно быть, не здешний… Вы, верно, приехали из таких мест, где не привыкли к при­личному обращению с общественными слугами. Так из­вините. Я должен вам заметить, что не привык, чтобы мне говорили «ты»! — прибавил он с иронической улыбкой.

Сибирский городовой, читающий мне вежливую нота­цию о приличии, несмотря на мою фуражку с кокардой!