– Уезжаю, брат. Сегодня.

– Что ж, счастливого пути.

– Я тут забыл одну вещь.

– Чего?

Никита зевнул и отвернулся.

– Ты тут в подвале?

– Угу.

– И как – один или дети у тебя?

– Не.

– А как ты тогда по имени того, фантома, помнишь: Филька или Федька…

– Фифка, – поправил Никита, – а если вы забыли что, можно и поискать: у нас не пропадёт.

Никита нырнул к себе в подвал и тотчас же вышел, звеня вязкой ключей. Отщёлкнулась дверь – за дверью дверь – из коридора в коридор, гулко шагая, двое дошли до низкой белой дверцы в эмбриологический кабинет. Никита нащупал нужный ключ:

– Д-да, Фифка, а вы вдруг Федька. Скажете. Э, да тут открыто: что бы это?

Дверь, действительно, откачнулась от лёгкого толчка. Навстречу – из сумерек – в два ряда – стеклянные кубы, бутыли, толстостенные ванны, реторты и ванночки.

– Слева. 14-б. Тут вот за стёклышком он и есть: малюга-то.

И вдруг ключи лязгнули о пол.

– Что за притча.

За прозрачными гранями ванны лишь сниженная поверхность спирта: ни на ней, ни под ней – ничего. Включили свет: на полу – от стеклянного куба к порогу короткошагий мокрый след босых дробных детских ступней. Пока двое, наклонясь к половицам, рассматривали оттиск пяток, их спиртовые контуры, испаряясь, быстро тускнели – и через минуту – будто и не было.

– Значит – только что…

– Что только что?

– Ишь ты. Где-нибудь тут. Хоронится. Поискать бы. Фиф, а Фиф…

Оба, тихо ступая, подошли к двери: вправо и влево под пещерными свесями сводов тянулись бесконечные пустые коридоры, гулко подхватывающие шаг. Никита двинулся было в сумрак, но, не слыша за собой шагов, оглянулся:

– Ну а вы?

– Мне на поезд. Опоздаю.

– Ну-ну. Ну и ну.

Оба молча повернули к выходу. Через час с четвертью Двулюд-Склифский сидел за стеклом вагонного окна. Поезд дёрнуло: казус с фантомом, резко оторвавшись, остался где-то назади. Но всё же остался.