Приближаясь к своему этажу, Фаррыч почувствовал, как сердце сбивают удары динамиков, приводящие даже стены лифта в дрожь. Открывая дверь квартиры, он попал в настоящий цех, где оглушительный грохот и громкие завывания, переходящие в стоны певицы, чей томный голос, льющийся изо рта, словно набитого жевательной резиной, Фаррыч слышал за день уже раз пятнадцать: вблизи станций метро, из киосков, из приоткрытых окон машин. Немного раздраженный и усталый, он сначала тактично проговорил, но и сам не расслышал своей просьбы за погремушками и стуком поездов и вагонеток аранжировки.

Тогда Фаррыч собрал последние силы и проревел:

- Айзек, сделай потише, прошу тебя, - с удивлением заметив в зеркале, что от возмущения уши сделались почти вишневыми.

Айзек с подчеркнуто спокойным и в то же время обиженным видом, прижимая плечом к уху трубку телефона, унес магнитофон в свою комнату, закрыл дверь, и тут же все стихло. Растянувшись в кресле, Фаррыч скинул дымящиеся носки и почувствовал свои ступни живыми. Сония появилась в переднике, на ходу выкладывая, что звонил хозяин, при этом она окинула мужа внимательным, пристальным взглядом.

- Сказал, что ты сегодня устало выглядел, справлялся о здоровье, предлагает взять отгул на пару дней, а что, отдохни...

Фаррыч ничего не ответил, а словно проснулся и замер. Опять этот морской ветер, налетел, напоенный известью ракушек, сухими водорослями, клочки которых чернеют тут и там под пеной набегающих волн.

- Слышишь, он спросил, не хочешь ли ты отдохнуть пару дней или взять недельку в счет отпуска, - повторила Сония.

- У тебя ничего не горит? - Он качнул головой в сторону кухни.

Сония поспешила туда. Глубоко вдохнув, Фаррыч проводил ее взглядом и заметил, что ветер стал намного прохладнее, словно подтягивал на прядях-сквозняках море, а с ним кого-то, бредущего по берегу.

Неге Фаррыча мешало смутное беспокойство за сына. Он встал, проковылял к его комнате и постучал, услышав в ответ недовольное: "Ну".