Есть и сцены разговора с чёртом, даже трижды), карусели острых мыслей ("по какой-то недостижимой для него ассоциации") до сбивчивости, спотычливости дёрганых фраз, и даже не поиск, а просто погоня за высшими истинами - и до перенервирования наконец. Автор не подражает любимому образцу, нет, - он измучивается в собственных невылазных метаниях, однако читателю уже кажется закрайней эта похожесть приёмов, типов, сцен, нагромождение перекрещенных судеб, по которым надо и память напрягать, не услеживаешь всех соотношений лиц и степеней родства, а даже напряжённейшие диалоги и мысленные монологи бывают изнемогательно передлинены, особенно когда и не выясняют свежей, новой мысли. Да, тем верно передана пустота образованского трёпа ("вырождается в бесовщину", "либеральная болтовня, а не боль") - но уже затопляющее многословие (и персонажей, и автора тож), бывает и скучно читать, хочется перелистывать - и это даже в 1-й части, 1-й трети романа. Заворожённость Достоевским передаётся и языку, доходит и до ненужных, вполне невольных заимствований: у Льва Ильича и у других евреев-интеллигентов - опростонароденное, а то и прямо от Достоевского ворвавшееся: "это подороже будет", "очень понимаю", "давешняя мысль", "что касаемо", "эвона, не гоже, коль, кабы...".

Какова взятая манера, такова и композиция: от одной ситуации к другой без вздоха, без перерыва и, уж конечно, без стройной архитектуры, такие метания отрицают всякую конструктивную форму, взвешенное соотношение частей. Автора - как бы кидает, повелительно и беспорядочно, из темы в тему. С первых же страниц повествование поклубилось динамично, с большого разгона, и этот разгон не ослабевает до конца: весь роман в 600 страниц - как единый выдох всего накопившегося за годы в груди. Сюжет - это метания мысли героя, и если подошла минута дать ему высказать длинный монолог (как ч. II, гл. 14 и др.), то подставляется покорный слушатель, хотя бы и в противоречие с его собственным настроением.