В то время Крикушин, что называется, сидел на хлебе и воде. Ночью он сторожил за восемьдесят рублей какую-то приостановленную стройку, а днем писал, рвал написанное, снова писал и ходил по редакциям с обтрепанным портфелем. Новых друзей у него не появилось, а со старыми он почти не встречался. Зазвать его на вечеринки одноклассников, которые мы еще продолжали устраивать и где его, гордость класса, с нетерпением ждали, было невозможно. Он всегда отговаривался работой или, пообещав, не являлся. Возможно, он опасался бесцеремонных вопросов более удачливых однокашников: Где устроился? Ах, пишешь?.. Ну и что написал? Где тебя напечатали?..

А его нигде не печатали...

По странному стечению обстоятельств в первом журнале, куда Крикушин принес рукописи нескольких своих рассказов, литконсультантом сидел его бывший сокурсник, который успел обзавестись лайковым пиджаком, непроницаемым взглядом сквозь дымчатые очки и чувством причастности к литературной элите. У него готовилась к изданию тощая книжица очерков о комсомольской стройке, где он побывал в составе литературного десанта. Зарегистрировав рассказы и продержав их более месяца, он написал Крикушину, что рукописи, представленные Вами, к сожалению, не заинтересовали редакцию.

Крикушин перевел дух, озлился и бросился атаковывать столичные журналы.

Но все как об стенку горох...

Его творческий запой кончился неожиданно.

Вернувшись в начале сентября из отпуска, я зашел к Крикушину и застал его с перепачканными сажей руками. Он со странной ухмылкой запихивал в круглую печку исписанные листы бумаги. На пустом подоконнике синел корочками новенький студенческий билет. Экс-циркач Степка, свернувшись калачиком на собранном чемодане, меланхолично смотрел в огонь.