Поравнявшись с подъездом двухэтажного дома, наш караван остановился, и тотчас же рядом со мной выросла фигура мужика. Он был в большом полушубке, с головой, закутанной в башлык. Из-под башлыка торчал конец носа, заиндевевшие брови и белые усы. В одной руке у него была большая дубина, в другой трещотка, из чего мы заключили, что это ночной караульщик.

- Что за народы? - спросил он. - Гости еще, что ли?

- Го-о-сти, - насмешливо сказал один из ямщиков. - Чай, видишь: этапные!

- Ну, так пошто ж вы сюда-то их приперли? Волоки на въезжу...

- Так, - сказал опять ямщик в раздумье... - Это мы знаем. А на каку въезжу?

Мужик стал осматривать наши фигуры.

- Что тут у вас такое? - спросил я у него, указывая на освещенные окна.

- Это? - переспросил он. - Это у нас разведенция... Господа тут теперь гуляют. Вы Михаил Никитича знаете, что ль?

- Не знаем...

- Не знаете... та-ак... Дочку он просватал, так вот и гуляют на сговоре... Куда ж вас в сам-то деле?.. На черну, что ли? Или на господску? Бумага, что ль, с вами какая?

- Есть.

- Давай сюда. Схожу к заседателю, поспрошаю... Здесь он, тоже гуляет с прочими господами, в компании...

Я дал ему нашу бумагу, и он нырнул в калитку рядом с каменным домом.

Музыка смолкла. Мерное движение китайских теней приостановилось... Прошло несколько минут, в течение которых заседатель, может быть с участием веселых гостей, обсуждал наше положение...

Через несколько минут караульщик появился опять и сказал:

- Вались, слышь, на господску... Барин приказал... Дворяна, видно, прибавил он в раздумье и вдруг отчаянно заколотил трещоткой, как бы желая показать освещенному дому, что он охраняет его беспечное веселье по соседству с насторожившейся холодной пустыней. Стук его трещотки наполнил улицу и полетел вдаль, в спутанную мглу реки и гор. Когда же трещотка смолкла, то на улицу опять порхнули звуки оркестра, и тени на занавесках опять двигались, подпрыгивали, встречались, отвешивали поклоны и расходились...