- Сынок, - искательно сказал старик, сидевший рядом над пустым телеграфным бланком.

Он так неловко зажал в кулак казенное перо, точно оно было живым. Этакая одеревеневшая змейка, в любую секунду готовая изогнуться, выскользнуть.

- Сынок, - продолжал старик. - Ты помоги мне телеграмму сочинить.

Андрей часто казался младше своих лет, и старик принял его за старшеклассника. Да и одет он был школьно-казенно (и через два года, женихом Риммы, он будет в том же куцем пальто, в той же ушанке спешить в аэропорт сквозь пургу; и никогда не уговорит его Римма купить новомодную куртку; так он и будет таскаться в сером пальто и казаться в нем школьником-переростком, и вдруг, сразу, без перехода, согбенным стариком).

- Брат вернулся из тех мест. Не столь отдаленных. Совсем болен. Без денег, конечно. И у меня денег нет. Надо просить у старшего. Сто бы рублей.

- Погодите, это вас что, три брата? Да? И все родные?

- Родные. Один брат умный, в ресторане работает в городе Одессе, другой брат дурак, пять лет отсидел по пьяному делу, а третий брат средний между ними, ни то, ни се, ни пятое, ни десятое.

- Давайте так и напишем: вышли сто рублей.

- Боюсь, он не вышлет, сынок.

- Брат болен вышли сто рублей.

- Ни за что не вышлет. Он его ненавидит, брата. Он только на похороны его пришлет. Чтоб в землю закопали поглубже.

- Не может быть.

- Почему это?

- Да ведь родной брат, как можно?

- Ты, видать, мальчик хороший, добрый, только жизни не знаешь, как в ней бывает. Родные могут злее чужих.

Андрей смутился.

- Да ты не огорчайся. Бывает так, а бывает иначе. Но у нас так вот.