Она ощущала только само слово "начальство", и постепенно ей стало казаться, что Филемон поддерживал волосатыми пальцами шершавое и темное, в скрипящих сапогах, не имеющее ни лица, ни тела. Начальство протянуло что-то вместо руки, чтобы взять подаренную подушку, и тут одна из покойниц с красным огнем в волосах плюнула ему в лицо. "Сволочь! - кричала покойница, которую уже уволакивали, торопливо, на ходу избивая. Сволочь!" Ей зажали рот, но она успела еще выкрикнуть сквозь кровь и пену: "Пропадите вы все пропадом! Сволочь".

Страшно было смотреть на Филемона, сидящего рядом с ней в первом ряду и ждущего окончания концерта. Каменный и неподвижный, он уже не аплодировал, не морщился. Зубы его тихонько скрипели. Потом повернул на нее невидящие глаза: "Домой поедешь одна. На ужине тебе делать нечего". - "А ты?" - кутаясь в плащ, натянутый Татьяной на голое, обожженное крапивой тело, прошептала она. "Что я? - переспросил Филемон и сжал бугристый черный кулак. - У меня дела есть".

В доме хорошо и вкусно пахло пловом, виноградным вином, свежим хлебом. Старуха узбечка, из местных, поклонилась ей, шепотом сказала, что дети давно спят. Она сбросила на ковер надоевший плащ, вытянулась на кровати, закрыла глаза. Ночью пришел Филемон. От него резко, удушливо пахло потом. "Ну, - спросила она и села на перине. - Нашли Аленушку?" "Приказываю расстрелять, - ответил Филемон и раскрыл в зевоте тяжелую челюсть. - Саботаж в пользу иностранной разведки. Враг действовал в условиях лагеря. Распоясылись... - Он поставил к стенке новые блестящие сапоги, почесал под рубашкой живот: - Запомнят меня, так-то..."

- Как она проснется, ты меня предупреди, - трусливо прошамкал Филемон и спрятался за большой, голубой, в красных цветах чайник. - Не могу ее видеть. Пока не убедимся. Нет уж, дудочки... Болезнь болезни рознь... Умереть не дадут спокойно... Что за дела?