"Нет, - хрипел Филемон, грозя куда-то в газету седовласым дрожащим кулаком. - Нет, при хозяине бы такого не было! Перестреляли бы всех к такой-то матери!" Возводил закапанные заграничным раствором мутные глаза на небольшой портрет в траурной рамке. Большеносое, черноусое лицо, снизу подпертое жестким воротником военного френча, ласково и коварно щурилось на Филемона. "Эх-хе- хе, - вздыхал тот, успокаиваясь, - эхе-хе, Евгень Васильна... - И тут же понижал голос: - Женя, я думаю, сообщить бы надо, что еврей этот иностранные газеты достает и читает - это раз, а самое-то главное - "голоса" ловит. С ихнего балкона все слышно. Меня не проведешь! Сообщить бы надо, Евгень Васильна..."

Она насухо вытирала чистым полотенцем растопыренные пальцы: "Себя побереги, Иван Николаич! Ты свое отслужил! Куда теперь сообщать?"

В глубине души ей казалось, что в свое время Филемон допустил промах, слишком рьяно отстаивая ценности комсомольской юности и не соглашаясь на признание каких бы то ни было ошибок известного периода. Его фанатическое упрямство и привело к тому, что сейчас, в старости, у них не было персональной машины с шофером, приходящей прислуги, дачи в Барвихе. Была, правда, однокомнатная квартира в доме на Кутузовском, была хорошая пенсия, ведомственная поликлиника, заказы два раза в месяц. Но у других-то, помельче Филемона, не имевших за спиной долгие годы ответственной работы в ЦК Узбекистана, - у других-то было больше! И она жалостливо смотрела на своего честного несгибаемого старика, уткнувшегося в газету под портретом большеносого покойника, и думала, что, конечно, он опять прав: сообщить-то надо бы, но времена наступили такие, что и не знаешь: куда сообщить? Кому? Как бы не засмеяли...

- Спать ложись, Ваня, - уговаривала она. - Аленушка может ночью проснуться. Не выспимся... Завтра на рынок с утра. У меня обеда нет... Ты с ней на полянке побудешь, пока я управлюсь...