Прошло больше года. Дачный сезон подходил к концу, хотя дни стояли жаркие, полные солнца. В воскресенье утром она поднялась совсем рано, нагрела ведро воды и почему-то понесла его за сарай, в глухие крапивные заросли. "Вот здесь и помоюсь", - сказала она себе, начисто забыв, что у них есть собственная банька, выкрашенная голубой пронзительной краской. В баньке вчера парился Филемон. Она стегала его веником по красной сгорбленной спине с большими угольно-черными родинками, а он, придерживая ладонями седой живот, приказывал: "Поддай жарку, Евгень Васильна! Жарку не жалей!" - "Да куда тебе жарку, Ваня, - образумливала она его, босая, в сатиновом полузастегнутом халате, вытирая сгибом руки градом катившийся с лица пот. - Ты про давление свое подумай! Жарку..." - "О-хо-хо! - рыкнул коротенький, лопающийся от густой крови Филемон и отпустил живот на свободу. - Давление у меня в порядке. От бани русскому человеку одно здоровье, больше ничего!" Он облокотился руками на лавку, повернувшись к ней спиной, чтобы она еще постегала его веником и смыла остатки мыльной пены. Ей вдруг стало тошно от этой красной сгорбленной спины с угольно-черными родинками, расставленных кривых ног в редких прилизанных волосах, хлопьев пены на ягодицах... "Что-то мне душно здесь, Ваня, - пролепетала она. - Вытирайся да пойдем чай пить. Аленушку пора укладывать..." - "Душно? - струсил Филемон. - Чего тебе душно? Пойдем, пойдем, раз такие дела..."