-- Нет! -- Безобразно голосил Бес! -- И вместе этот хор так переполошил округу, что его еле отняли у вцепившейся в ворот мертвой хваткой Розы и пытались их обоих утихомирить!

-- Швайг шен! Генуг! Генуг! Замолчи уже! Хватит!

-- Хоб рахмонес!19

-- И ты замолчи, несчастный!

-- Перестань орать -- ты же мущщина!

-- Нет! Он пьет чай и кричит машина! Он пьет чай и кричит машина! У меня есть бинт -- я ему не дам! У меня есть ед -- я ему не дам! Он пьет чай и кричит машина! -- Она с такой страстью и горечью произносила страшные слова, что нельзя было не поверить -- не даст. Пусть хоть умрет у нее на руках -- не получит.

-- Вер нит мишуге! -- успокоила ее Клава -- Ер хот нит геброхен а голденер фингер, дайн фардриссенер Ойстрах! Вер нит мишуге!20 -- Это так подействовало, что неожиданно наступила тишина. Бес тоже замолчал. Роза окинула всех взглядом и совершенно спокойно сказала.

-- А гроейсер данк! Гейт авек...21 -- и все ушли... Тогда она села в свою любимую позу на свою любимую табуретку и закачалась на ней вперед -- назад. Она качалась и тихо бормотала, как ее дед и прадед и их деды и прадеды, как качаются все они от горя и тоски, бормотала то единственное, что носила в себе, никогда не жалуясь и ни к кому не обращаясь.

"Вос хоб их ин майн лебн, вос хоб их, вос хоб их?! ... а фардриссенер... эр хот нит фардриссенер, их хоб гемейнт"... -- она говорила это не для себя, не для сына, ни для кого...22 Роза взгромоздилась на табуретку и стащила сверху с антресолей чемодан. Вовка молча следил за ней, поддерживая правой свою левую забинтованную руку. Она положила чемодан на кровать, откинула крышку и со дна, из-под старых пахнуших нафталином вещей, вытащила фотографию мужчины точно в такой же рамке, как ее собственная над комодом. Потом она переставила табуретку, вбила гвоздь в стену и повесила ее рядом, отодвинулась и поправила.