-- Надо... чем меньше мы знаем друг о друге, тем лучше. -- И продолжила в ответ на недоуменный взгляд Зелмы, -- Неизвестно еще, как наша жизнь повернется, и где нам придется отвечать на вопросы... поэтому лучше поменьше знать друг о друге. Там допрашивать умеют... ладно, пошли поскорее... не бойтесь...

Дома после того, как они напились так называемого чаю, она внимательно разглядела Зелму и, медленно выговаривая слова, произнесла:

-- Я надеюсь, что не все люди превратились в "них". -- Невозможно передать словами многозначность и глубину интонации этого слова. Зелма молча кивнула головой, соглашаясь. -- Надо дать им возможность поживиться, вы меня понимаете?

-- Нет! -- В отчаянье воскликнула Зелма. -- Им ничего не надо давать -- они все забрали у нас сами...

-- И тем не менее. У всех разные возможности и среди них... надо... Теперь, когда она стояла перед этим заплаканным стеклом, прошлое, сдерживаемое столько лет, вдруг хлынуло наружу, и уже бесполезно было сопротивляться, а, может быть, вдруг мелькнула у нее мысль, надо дать ему вырваться наружу, и таким образом избавиться от него. Ведь невозможно столько лет жить в таком напряжении! Почему невозможно? Живет же она. И если Павел иногда сердится на нее, то ничего не поделаешь. Что это она, мол, такая грустная, когда все хорошо. Все хорошо. Конечно. Разве нет? Не сажают подряд. Вообще можно сказать -- не сажают... против того, что было... и под ногти не загоняют иголки, чтобы ты мгновенно превратился в японского, а лучше в английского шпиона...

Да, она объяснила ей, как нужно сделать, поделилась своим, ею только выработанным методом, пока действовавшим безотказно. Зелма побежала на толчок и продала там тоненькое колечко с александритом, которое Витас подарил ей. Он его очень любил, и Зелма решила, что Б-г оценит ее жертву. Она только не знала, к какому обратиться: к своему еврейскому или к его католическому... Фира тогда словно почувствовала, что с ней творится, и вдруг произнесла: