затем он отправил рукопись в два солидных (по советским ярлыкам) журнала и... получил два отказа... литературные достоинства тут совершенно ни при чем -- такая жесткая правда оказалась не по зубам "свободной прессе", слишком ярки и определенны были ассоциации, да и не все из названных в повествовании людей оторвались к тому времени от корыта власти... Как-то в разговоре он сказал мне, что, наверное, уничтожит все имеющиеся у него документы страшных лет и книгу (свои мемуары) -- это, мол никому, как выясняется, не нужно... я пытался переубедить его... приводил простой довод:

-- это память эпохи, люди должны знать правду, не забывать ее... но разговор, несколько раз возобновлявшийся, так и не закончился... Стоик оказался верен себе: он сжег все.

Незадолго до смерти он объяснил свой поступок: "После меня остаются дети, внуки... им жить надо... неизвестно, как все повернется... каким тяжелым обвинительным грузом могут стать все эти бумаги..." Что значил его поступок -- можно только гадать. Мудрость провидца, сломленная вера борца, просто вбитый в душу и неизжитый страх... Рукописи прекрасно горят, как видите...

НО!!!

Я помню его рассказы!

НО!!!

Слово неуязвимо! Пока оно переходит из памяти в память, из уст в уста, пока оно в нас, пришедшее от старших и мудрейших, пока оно в детях, пришедшее от нас, а от детей и, опять же, от нас -- во внуках... Вот старуха, встреченная и разговоренная мной в Ясной Поляне. Она, оказывается, помнит, как "с мамой ходила на уборки в графский дом" -- то есть к Льву Николаевичу Толстому... а вот знакомая балерина, которая в Большом театре, когда партнер во время дуэта сломал на сцене ногу, так одна дотанцевала этот номер, что никто ничего не заметил... вот старая женщина, стоящая на коленях на оттаявшей земле, потому что болят распухшие ноги, вскапывает грядку -- если она не посадит себе овощей -- не прокормится грядущей зимой до весны на пенсию в семнадцать рублей (!)...