Мы спорили, шумели, но дело от этого не менялось, да и спор этот был в общем теоретический - бросаться в бой, писать письма, ходатайствовать о Кругляке не хотелось, по правде сказать, никому из нас, в том числе и мне. Я нашел успокоение для своей совести в том, что был очень сердечен с братом Кругляка, когда раза два-три в год он приезжал ко мне. Я усаживал его в кресло, поил чаем, расспрашивал о здоровье Давида, предлагал ему денежную помощь. Я вздыхал, говорил: - Ах, как бы мне хотелось помочь ему, все мы переживаем вместе с вами его беду. Я сказал старику, что напишу Давиду, но он замахал на меня руками: - Что вы, при свидании Давид предупредил, чтобы вы ему не писали, это может вам повредить. Меня это тронуло, и я сказал: - Во всяком случае, в каждом письме передавайте ему мой горячий привет. Но я заметил, что просьба не писать Кругляку меня не только тронула, но и обрадовала. А когда мы встречались с друзьями, вспоминали студенческие времена, кто-нибудь обычно говорил: - Давайте, ребята, выпьем за здоровье Кругляка. Тост этот принимали дружно, и лишь однажды Медоров сердито сказал: - Что-то не хочется мне сегодня за Кругляка пить. Я озлился, но Иван тоже набычился, стал кричать: - Если черт его разок попутал, как ты сам говоришь, то я вовсе не обязан пить за тех, кого черт попутал. Пусть черт за него и пьет. Кругляк жил в лагере сравнительно неплохо. Конечно, лагерь - это прежде всего лагерь, но все же Кругляка использовали по специальности - он читал лекции на технических курсах, жил не в общем бараке, а в комнатке при лаборатории, начальство разрешило ему завести огородик, заняться кролиководством. Как-то брат его, приехав ко мне, сказал, что Кругляк просит прислать ему несколько технических книг и какие-то таблицы, кажется, общесоюзные стандарты. Я взялся добыть все это, позвонил Думарскому - он к технике имел более близкое отношение, чем я.