Никак не мог ни к чему прислониться, пока не полюбил Анку Морозову -попа Саввы дочь. Где уж они повстречались, где слюбились -- неизвестно. Поп Савва с попадьей Маланьей дочку держали в строгости, ни боже мой -- никуда не пускали, была она уже просватана за семинариста из Киева, которого ожидал в торговом селе богатый приход. Собой Анка была красавица -- высока, ровна, смугла без румянца, глаза бархатные, как камышовые свечи. А уж скромна -- не ответит, не улыбнется, глаза в землю -- и мимо. И вот приворожил ее "Светит месяц" -- пустобрех, балалаечник, голь перекатная, за душой ничего, кроме той балалайки да розовой рубахи, в праздник носить. И никто ничего про них с Анкой не знал, пока не случилась беда. А беда открылась, когда уже была девка на пятом месяце. Матушка- попадья волосы на себе рвала, отец Савва ногами топал и клюкой замахивался, да что поделаешь -- проворонили дочь. Пришлось срочно ее за Платошку-бездельника выдать. Поп Савва сам их и обвенчал, венчал, негодуя, а когда дьякон возгласил: "Жена да убоится своего мужа", сплюнул в сторону. Однако не проклял, выдал дочери даже приданое -сколько-то деньгами и швейную машину "Зингер".

После свадьбы Платон Бутов остаться в селе не захотел, а увез свою молодую в богатый и веселый приморский город, где думал и жизнь начать богатую и привольную. На приданые деньги купили они хату с огородом на высоком крутом берегу, где внизу летали чайки, а вверху -- ласточки. Еще купили двуспальную кровать с шарами и граммофон с лиловой трубой, расписанной золотом. На стене повесили балалайку и стали жить-поживать, проедать приданые деньги. А их и немного оставалось.

Но Платона это не тревожило, он вообще деньгам счета не знал, была у него поговорка: "Будет день -- будет пища". По вечерам он заводил граммофон, ставил его на окошко, а сам выходил с молодой женой наружу, на холодок. Они сидели, обнявшись, глядя на море, и слушали, как сладко рыдал граммофон, негромко, на два голоса, ему подпевая.