– Пустое вы одесским ви_

Она, обмолвясь, заменила…

– А дальше?

– А дальше я не поэт.

– Жаль, а ведь поэзия это и есть дальше. Вы понимаете, какой-нибудь Аю-Даг, там, в Крыму, его все видели сперва как гору, ну и гору, а потом кто-то назвал её Аю-Дагом, и всем стал виден медвежий контур. А там родилась легенда: огромный каменный медведь приполз к Чёрному морю, чтобы напиться; стал пить и пить – и когда выпил всё море, конец и миру, и морю, и ему. Вот это и есть дальше.

– И миру, и морю, и ему. А кстати, «Понт Эвксинский», как называли греки вот это море, значит: гостеприимное, доброе море. Багрицкий вряд ли знал об этом, когда писал о «Чёрном море, хорошем море».

– У меня рядом с путеводителем и планами Одессы сборник памяти Багрицкого. Вы читали?

– Да.

– Скучно. Правда, скучно на вате: скучновато. Всё рыбки да птички, птички да рыбки. Аквариум. А Багрицкий не аквариум, а море.

– А вы читали «Белеет парус одинокий»?

– Катаева? Вы спрашиваете потому, что там вон парус или…

– Нет, потому что на вас парусиновое платье.

– Глупо. А вот он написал умно, местами даже мудро.

– В чём там дело?

– Представьте себе вот этот самый порт. Отодвиньте время на тридцать лет вспять. Вот сюда, к левой пристани причаливает старый пароход «Тургенев». На нём старые и новые люди, а самая эпоха – та, когда новое причаливает к старому.

– Витиевато.

– Как та жизнь. Ведь вас тогда ещё и на свете не было. И свет, хоть с трудом, а обходился без вас. Среди пассажиров парохода десятилетний Петя. Он видит мир десятилетне. В этом прелесть романа. Предупреждаю, я не умею рассказывать.

– Вижу без предупреждений. Дальше.

– Но революция пятого года тоже юна, тоже почти ровесница Пети. И они понимают друг друга, они…

– Они понимают, а я не понимаю. Я ещё допускаю, что у людей из глаз слёзы, но чтобы из-под ресниц капал гуммиарабик, которым человек склеивает…