Несомненно, это так. Когда я выдвигаю из-под кровати чемодан и смахиваю с него пыль, в дверях появляется Шарик. Он стоит, опустив хвост и не замечая мухи, кружащей у самого его носа. Это уже не первый чемодан. Силлогизм Шарика строится, вероятно, так: как только появляется чемодан, исчезает человек. В течение последних дней несколько этих странных вещей из мёртвой кожи с лязгающим железным зубом уводили с собой людей -туда, к трамвайной остановке – и после того ни один человек не вернулся из страны, в которую уводят чемоданы.

Впрочем, Шарик, должно быть, не вполне твёрд в своих выводах. Не далее как вчера я провожал своего соседа по даче к трамваю и помогал нести ему один из его чемоданов. Шарик был очень взволнован. Он шёл рядом со мной и один раз лизнул мне руку, опущенную книзу тяжестью ноши. Подошёл трамвай. Чемоданы уехали, а я остался. Пёс сначала был ошеломлён, потом с радостным лаем бросился ко мне на грудь. Хвост его смеялся. Аристотель был посрамлен, Шарик торжествовал.

Но теперь… Я стою на корточках среди разбросанных вещей. Пёс подходит ближе. Это удобный случай, чтобы лизнуть меня не в руку, а прямо в лицо. Глаза его спрашивают.

– Да, Шарик, этот чемодан уведёт меня в страну, откуда ни единый путник ещё не возвращался… до весны.

Это бывает со мной всегда, когда поезд увозит меня из Одессы. Справа и слева степь, неглубокие овраги. И вдруг среди поля, вдалеке, возникает тёмное и прохладное пятно. Море? Нет, тень от облака. И сердце щемит.