Мне звонят много раз, и это обычно не вызывает во мне особых эмоций. Но сейчас каким-то чутьем я угадываю, что разговор кончится неприятностью. У меня нет никаких оснований так думать, просто я это чувствую. Поэтому я не снимаю трубку. Пусть звонит - посмотрим, у кого больше выдержки. Я закуриваю, выдвигаю ящик стола, просматриваю наряды. У того, кто звонит, выдержки больше. Я снимаю трубку и слышу голос Силаева начальника нашего стройуправления.

- Самохин, ты что ж это к телефону не подходишь?

- По объекту ходил. Не знал, что вы звоните.

- Знать надо. Должен чувствовать, когда начальство звонит.

- Это я чувствую,- говорю я, - только не сразу. Немного погодя.

- В том-то и дело. Научишься чувствовать вовремя - большим человеком будешь.

Что-то он сегодня больно игрив. Не люблю, когда начальство веселится не в меру.

- Слушай, Самохин,- переходит на серьезный тон начальник,- ты бы зашел, поговорить надо.

- О чем?

- Узнаешь. Не телефонный разговор.

- Хорошо. Сейчас обойду объект...

- Ну давай, на одной ноге.

Как же, разбежался. Я выхожу из прорабской, поднимаюсь на четвертый этаж. На лестничной площадке стоит Шилов, водит вдоль стены краскопультом. Голубая струя со свистом вырывается из бронзовой трубки, краска ровным слоем покрывает штукатурку. Сам Шилов тоже весь в краске - шапка, ватник и сапоги.

- Ну что, Шилов,- спросил я,- портянки высушил?

- Высушу на ногах.

- А почему краска густо идет?

- Олифы нет, разводить нечем. Будет олифа?

- Будет,- сказал я,- если Богдашкин даст.

- Значит, не будет,- скептически заметил Шилов.- Богдашкин не даст.

- Ничего, с божьей помощью достанем.

- Навряд,- Шилов сплюнул и посмотрел за окно.

Я зашел в одну из квартир, осмотрелся. В общем, все, кажется, ничего, прилично. Только штукатурка не сохнет и двери разбухли от сырости, не закрываются. Если бы их вовремя проолифить, было бы все иначе.