Итак, я отвел Клыкадзе домой и захлопнул за ним вобщем-то уже дурдомовскую дверь. Больше никто и никогда его бухим не видел. Он достиг самого дна хрустального сосуда-калейдоскопа, где плавал в алкоголе, но сумел выбраться по его переливчатым на плоскую поверхность этого света, держа за ручку нового ребенка. Как-то неинтересно возвратился к жизни. Воскрес.

День старой Конституции не наводил на меня ужас уже потому, что я успел отойти от октябрьских пьянок. Бэнд наш развалился, репетировать стало не надо. Большую часть времени я играл на гитаре дома, пел, что хотел, слушал, кого хотел - в основном "Modern Sounds in Country & Western Music", Рэя Чарльза и Отиса Реддинга: Месяца полтора посещал курсы французского у Рабиновича, сидел в кафе "на одинадцатом", пил на осеннем ветру ледяной ликер, отравляя изнутри внешне идеальный юный организм, равнодушный к интоксикациям извне. Почти всегда один, я шел меж покрытых налетом биодобавок столиков, задрапированный в кожу, ангору и Вельвет. Губы курящих дам испускали молоки табачного серпантина, призраки белковых доз выходили в облике дыма. Феи никотиновых фонтанов носили искусственный мех, хлопковую вату, синий коттон, темные пломбы, лак на больших пальцах мерзнущих на платформах ног цвета пломб, и ели "вату" - пропущенный через вентилятор цыганами собачий жир. С сахаром.

В День Конституции я собрался и пошел в гости к Клыкадзе. Воображение рисовало психоделические изгибы фигур барышень, показанные снизу вверх, как на обложках старых дисков, в свете стробоскопического прожектора: "Клыкадзе a go - go", "Клыкадзе freak out-party". Живые девушки ужасали не меньше, чем большие собаки. Первая, навязанная мне, любовь, походила на поездку в переполненном автобусе по маршруту Павлосос - Цыцюрка. Туда, где живет теперь Стоунз.