Я остановился. Мальчик (потому что это действительно был мальчик лет четырнадцати или пятнадцати) оглянулся и начал что-то прятать за пазуху. Я подошел к нему ближе и спросил, что он здесь делает.

- Я ничего не делаю, - отвечал он застенчиво. - Иду на работу, да по дороге в сад зашел. - И, немного помолчав, прибавил: - Я рисовал.

- Покажи, что ты рисовал.

И он вынул из-за пазухи четвертку серой писчей бумаги и робко подал мне. На четвертке был назначен довольно верно контур Сатурна.

Долго я держал рисунок в руках и любовался запачканным лицом автора. В неправильном и худощавом лице его было что-то привлекательное, особенно в глазах, умных и кротких, как у девочки.

- Ты часто ходишь сюда рисовать? - спросил я его.

- Каждое воскресенье, - отвечал он, - а если близко где работаем, то и в будни захожу.

- Ты учишься малярному мастерству?

- И живописному, - прибавил он.

- У кого же ты находишься в ученьи?

- У комнатного живописца Ширяева[16].

Я хотел расспросить его подробнее, но он взял в одну руку ведро с желтой краской, а в другую желтую же обтертую большую кисть и хотел идти.

- Куда ты торопишься?

- На работу. Я и то уж опоздал, хозяин придет, так достанется мне.

- Зайди ко мне в воскресенье поутру, и если есть у тебя какие-нибудь рисунки своей работы, то принеси мне показать.

- Хорошо, я приду, только где вы живете?

Я записал ему адрес на его же рисунке, и мы расстались.

В воскресенье поутру рано я возвратился из всенощной своей прогулки, и в коридоре перед N моей квартиры встретил меня мой новый знакомый, уже не в тиковом грязном халате, а в чем-то похожем на сюртук коричневого цвета, с большим свертком бумаги в руке. Я поздоровался с ним и протянул ему руку; он бросился к руке и хотел поцеловать. Я отдернул руку: меня сконфузило его раболепие.