- Ты сядь так, будто весла заносишь.

Он взялся за весла, взмахнул ими, как птица крыльями, и так и замер в прекрасной позо. Я быстро набросал карандашом контур и принялся писать. С каким-то особенным радостным чувством я мешал краски. Я знал, что ничто не оторвет меня от них уже всю жизнь.

Яличник скоро начал уставать; его удалое выражение лица сменилось вялым и скучным. Он стал зевать и один раз даже утер рукавом лицо, для чего ему нужно было наклониться головою к веслу. Складки рубахи совсем пропали. Такая досада! Терпеть не могу, когда натура шевелится.

- Сиди, братец, смирнее! Он усмехнулся.

- Чего ты смеешься?

Он конфузливо ухмыльнулся и сказал:

- Да чудно, барин!

- Чего ж тебе чудно?

- Да будто я редкостный какой, что меня писать. Будто картину какую.

- Картина и будет, друг любезный.

- На что ж она вам?

- Для ученья. Вот попишу, попишу маленькие, буду и большие писать.

- Большие?

- Хоть в три сажени.

Он замолчал и потом серьезно спросил:

- Что ж, вы поэтому и образа можете?

- Могу и образа; только я пишу картины.

- Так.

Он задумался и снова спросил:

- На что ж они?

- Что такое?

- Картины эти...

Конечно, я не стал читать ему лекции о значении искусства, а только сказал, что за эти картины платят хорошие деньги, рублей по тысяче, по две и больше. Яличник был совершенно удовлетворен и больше не заговаривал. Этюд вышел прекрасный (очень красивы эти горячие тоны освещенного заходящим солнцем кумача), и я возвратился домой совершенно счастливым.

II

РЯБИНИН

Передо мною стоит в натянутом положении старик Тарас, натурщик, которому профессор Н. велел положить "рука на галава", потому что это "ошен классишеский поза"; вокруг меня - целая толпа товарищей, так же, как и я, сидящих перед мольбертами с палитрами и кистями в руках.