- Я прошу вас... - испуганно сказал отец.

- Нет уж, пожалуйста, вы меня не просите... Бездарный царь, бездарные министры! Мне стыдно, что я русская!

- Я прошу вас! - закричал отец и выставил вперед дрожащую бороду. Никто не смеет касаться священной особы государя императора... И я не позволю... особенно при детях...

- Извините, больше не буду, - быстро сказала тетя.

- И прекратим этот разговор.

- Мне только удивительно, как вы с вашим умом и сердцем и с вашей любовью к Толстому можете всерьез называть священной особой человека, который покрыл Россию виселицами и который...

- Умоляю Христом-богом, - простонал отец, - не будем касаться политики! У вас поразительная способность с любой темы непременно съезжать на политику. Неужели нельзя поговорить о чем-нибудь другом, без политики?

- Ах, Василий Петрович, как вы до сих пор не поняли, что в нашей жизни все - политика! Государство - политика! Церковь - политика! Школа политика! Толстой - политика!

- Вы не смеете так говорить...

- Нет, смею!

- Это кощунство! Толстой - не политика.

- Именно политика!

И долго потом, приготовляя в своей комнате уроки, Петя и Павлик слышали за дверью возбужденные голоса отца и тети, перебивающих друг друга:

- "Хозяин и работник", "Исповедь", "Воскресение"...

- "Война и мир", Платон Каратаев...

- Платон Каратаев - тоже политика...

- "Анна Каренина", Кити, Левин...

- Левин спорил с братом о коммунизме...

- Андрей Болконский, Пьер...

- Декабристы...

- Хаджи-Мурат...

- Николай Палкин...

- Я вас прошу! Рядом дети...

Павлик и Петя тихо сидели за письменным столом отца возле бронзовой керосиновой лампы с зеленым стеклянным абажуром.