Это все время теперь стояло перед глазами Павлика, и мальчик испытывал пронзительную душевную боль, что, впрочем, не мешало ему с особенной осторожностью сводить картинку, стараясь не протереть пальцем дыру в мокрой бумаге и не испортить желатиновый отпечаток букета с голубыми лентами, так ярко и глянцевито блестевшего под лампой.

Петя же рассеянно перелистывал общую тетрадь с выскобленными на черном клеенчатом переплете эмблемами - якорем, пронзенным стрелою сердцем и несколькими загадочными инициалами. Он прислушивался к голосам папы и тети за дверью столовой. Теперь все чаще и чаще повторялись слова "свобода совести", "народное представительство", "конституция", и, наконец, было произнесено жгучее слово "революция".

- Вот попомните мое слово, все это кончится второй революцией, сказала тетя.

- Вы анархистка! - закричал отец высоким голосом.

- Я русская патриотка!

- Русские патриоты верят своему государю и своему правительству!

- А вы верите?

- Верю!

И снова Петя услышал имя Толстого.

- А тогда почему же ваш царь и ваше правительство, которым вы так верите, отлучили Толстого от церкви и запрещают его произведения?

- Людям свойственно ошибаться. Они считают Толстого политиком, чуть ли не революционером, а Толстой - всего лишь величайший художник мира, гордость России и стоит над всеми вашими партиями и революциями. И я это докажу в своей речи!

- А вы думаете, начальство вам это позволит?

- Для того чтобы публично сказать, что Лев Толстой - великий писатель земли русской, никакого разрешения не требуется.