В новом, нынешнем, облике Алексея мне не по душе только одно - его грубоватость. В мальчишках был замкнутым, застенчивым, а теперь, усмехнувшись, рубит сплеча, может ввернуть соленое словцо. Причем ладно бы - под горячую руку, а то просто так, по скверной привычке и даже от хорошего настроения. Забавно, что многим это нравится, - председатель и колхозники отлично понимают друг друга.

Густые пшеничные брови Алексея недовольно оседают только тогда, когда в кабинет - просторный и недурно обставленный - входит девушка с челочкой. Покосившись в мою сторону, она решительно подступает к председательскому столу, глаза у нее синие и дерзкие.

- Алексей Тимофеич, ну так как же?

- А все так же, как сказал: не пущу. - Сбычившись, Алексей упрямо разглядывает листок перекидного календаря.

- Да ведь любовь у нас, Алексей Тимофеич, - вдруг тихо" почти шепотом говорит девушка и мнет в руках легкую косынку.

- Ага, любовь! - Алексей вскидывает голову, цепкие зеленоватые глаза его в упор рассматривают миловидное и смущенное лицо девушки. - Вот и вези его сюда. Нашел, стервец, моду: отслужил два года и носу не кажет!

Забыл, какие мы ему проводы устраивали?

- Ой, да что вы! - заливаясь краской, самоотверженно бросается на защиту любимого девупша. - Его же сразу в народный хор взяли! У него же голос! Вы же сами знаете! Что ему тут делать?

- Хор и у нас есть - пускай заливается. Талант нигде не пропадет. И в мастерской ему место есть.

С одной стороны, чувство, с другой - рассудок и хозяйский расчет; я сразу принимаю сторону девушки, хотя, конечно, и не вмешиваюсь.