"Китайцы, понимаете, не мы, - ворчливо говорил какой-то дядя, проверяя сохранность пуговичек на белой рубашке. - Без халтуры часов по двадцать пять в сутки вкалывают. На себя поскольку ишачат, а не на германский пролетариат и какую-то на нашу шею Клару Цеткин. Они и в социализме долго не задержатся, коммунизм отхреначат пятилетки за три, если, вроде нас, мечами, шашками и саблями глотки перережут капиталу с помещиками, а всяким нахлебникам по классу кукиш покажут". - "Знаете, товарищ, в голове у вас каша, да и язык ваш длинный не мешало бы Органам укоротить тем же самым мечом" - сказал кто-то. Тут мама сдала в стирку белье и скатерть, быстро вытащила меня на улицу... пробовал упереться, меня взволновали чьи-то перерезанные глотки... каша в голове у дяди... Органы, зачем-то укорачивающие мечами длинные языки...

Так-то вот вошла в мою жизнь и в память загадочная страна Китай и обитатели ее, китайцы, вкалывающие по двадцать пять часов в сутки. Потом была дивная сказка о соловье императора, навеки ставшая прививкой душе, певчей глотке и сознанию любви к свободе и ненависти к любого рода решеткам. Потом было ожидание прихода в наш двор необыкновенно добродушного старика-китайца с мешком, полным свистулек, трещоток, мячиков, языков-ленточек, калейдоскопов, проволочных головоломок, бамбуковых палочек для сборки летающих драконов... Все это мы выменивали у него на банки-склянки, водочные бутылки и разную рухлядь, стыренную из бабушкиных и материнских заначек... Потом, в школе, были странные слова: Гоминдан... Нанкин... Пекин... Чан-Кай-ши... А шанхаями мы называли общаги, перенаселенные молодыми провинциалами - по-нынешнему, лимитой,- мудро решившими строить заветный коммунизм не в полуголодной глубинке, а в сравнительно сытой Москве... Потом победили проклятого фюрера и коварных японцев, и повсеместно загремела довольно тошнотворная песня: Москва-Пекин! Москва-Пекин! Идут, идут, идут наро-оды за братский мир, за светлый, кажется, труд под знаменем свобо-оды...