его и не слышат; и однажды пустыня заговорит, как лес: одинокий

голос, подобный павшему семени, взрастет исполинским дубом, и тысячи

языков его воспоют вечную славу Господу жизни и смерти.

Мигель де Унамуно, "О трагическом ощущении жизни", 1913 г.

В том-то и дело, что вы примирились с несправедливостью нашей

участи настолько, что согласились усугубить ее собственной

неправедностью, я же, напротив, полагаю, что долг человека

отстаивать справедливость перед лицом извечной неправды мира,

твердить свое наперекор всесветному злу. Оттого, что вас опьянило

отчаяние, оттого, что в этом опьянении вы нашли смысл жизни, вы

осмелились замахнуться на творения человека, вам мало, что он от

века обездолен, - вы решили добить его. А я отказываюсь мириться с

отчаянием; я отметаю прочь этот распятый мир и хочу, чтобы в схватке

с судьбой люди держались все вместе... Я и теперь думаю, что в этом

мире нет высшего смысла. Но я знаю: кое-что в нем имеет смысл. Это

"кое-что" - человек. Ведь он единственное существо, которое требует

от мира, чтобы мир наполнился смыслом. И в его правде заключается

все оправдание мира.

Альбер Камю, Письма к немецкому другу, Письмо 4-е, июль 1944 г.

1

Со времен Нумы Помпилия обычай предупреждать врага о нападении казался до такой степени естественным и даже необходимым, что никому не приходило в голову, насколько проще и удобнее подкрасться сзади и, не окликая жертву, навалиться на нее и схватить за горло. Эта стратегия могла родиться лишь в стране, испытавшей очистительную бурю национал-социалистической революции. Однако к тому времени, когда канцлер и вождь германского народа подписал приказ о вторжении в маленькую страну, о которой здесь пойдет речь, - страна эта была уже, кажется, восьмым или девятым по счету приобретением рейха, и стратегия молчаливого молниеносного удара успела потерять новизну.