И все от самого начала и до конца, - кто поверит? - было в какую-нибудь одну долю минуты! Крестный, белый как снег, подходит ко мне и говорит: "Вы такой белый!" Грек о том же спрашивает Крестного, а сам такой же, как мы. Между тем все мы внутри не испытывали ни малейшего признака страха, потому что наш трус где-то гулял и не успел прибежать и помешать, когда мы расправлялись с внезапно вставшим медведем. Отчего же лица-то побелели? А еще в этом снежном спокойствии духа мне мелькнуло и связалось с сегодняшним днем воспоминание смертельной опасности во время гражданской войны: тоже было после - такое же раздумчивое спокойствие, очень похожее, как если при сильнейшей головной боли примешь двойную порцию пирамидона с кофеином и голова начинает проходить.
Больше всего меня удивило, что и Павел тоже сделался белым. Не мог же он делать какой-нибудь разницы между жаканами и экспрессными штуцерными пулями, ему тоже не видно было, что сзади медведя шел народ. В наш охотничий опыт он сразу поверил, не сомневался ни на одно мгновенье, что мы трое, если он верно покажет, можем медведя упустить. Вот в этом-то, мне кажется, и было все дело: он должен был показать берлогу, и тогда ему все равно, убьем мы, или зверь уйдет, но вышло так, что берлогу он потерял, зверь для нас нечаянно встал и удалялся! Если бы он ушел, то с ним ушло бы двенадцать с половиной пудов по девять рублей: сто двадцать рублей пятьдесят копеечек! Надо переключить на свою жизнь каменнотвердые житные лепешки, полную избу ребят от самых маленьких, хождение на лыжах за двадцать верст для проверки берлоги, постоянная радостная мысль, что зверь лежит, большой, дорогой...