Три года живу я на своей улице, все тут знают меня, как писателя, но признаюсь, этой славой своей я не только не дорожу, но охотно бы ее даром отдал. Есть у нас коренные заруделые люди - коблы, - сидят они на своих лавочках и каждого насквозь проглядывают. Вероятно, меня они никак не могут проглядеть насквозь, и потому я читаю в глазах их к себе ненависть, часто слышу: "Вот наш пысатель идет". Иногда молодые огарки и осколепки остановятся перед тобой, как пораженные, и, выпучив глаза, скажут в упор: "Жу-ков-ский!" Все меня знают на своей улице, но уже на другой я должен давать свой адрес: "рядом с Мелковым", а Мелков лошадиный драч. В уезде, нанимая лошадь, постоянно говоришь: "Рядом с Мелковым".

Но вот я медведя убил. Осколепки и огарки почтительно расступаются, слышу, коблы между собой говорят:

- Курица в сердцах и то бросается, а поди-ка к медведю!

Вот слышу еще разговор:

- Где тут врач живет?

- Рядом с охотником.

- Это что медведя убил?

- Он самый, писатель, известный по всей Московской губернии.

И они правы. Я так понимаю теперь, что правы неприятные люди - коблы. Ничтожно время существования письменности в сравнении с тысячелетиями, прошедшими от начала борьбы человека с пещерным медведем. Пещерные люди коблы недоверчивы к новому: мало ли, правда, пустых болтунов из писателей! Но когда я вошел в их древнее понимание человека, сильного не только придумкой, а и натурой, когда я медведя убил, - признали меня и настоящим писателем.