Да, следует отметить, что, только глянув на полусонного М3К, пребывающего в эмпиреях, сердобольный папочка тут же, не заботясь присутствием потенциального зятя, с места в карьер пустился отговаривать непослушную, но самую любимую дочь, на что та так и осталась непослушной, к тому же, осердившись, разбила два хрустальных фужера и уникальную китайского фарфора кружку родителя (в голове у которого тут же заработал счетчик, подсчитывая непредвиденные убытки), кружку вместительностью примерно с полведра, из нее только и мог нахлебаться папаша, принимая во внимание его габариты. Кончилось, однако, миром. Но зубастый тесть, знавший, кто на ком и в каком году, а также с какой целью, и кто кому кем, и через кого, и сколько судимостей у них вместе взятых, и державший всю эту канцелярию в гладкой, как колено, черепушке, этот самый тесть, в конце концов и под нажимом, дать-то свое согласие дал, о не просто так, а в обмен на клятву (впрочем, не произнесенную вслух, чтобы не травмировать тонкую психическую организацию М3К), что непременно, пока жив, сделает из зятя человека, что в его понимании означало одно - человека, умеющего делать деньги и дела. Естественно, М3К и не подозревал, сколь агрессивным опытам предстоит ему подвергнуться в недалеком будущем. А как начались опыты, поначалу он противился им неустрашимо - хотя все понятно, да? - как человек, у которого хотят отнять последнее. Или вернее -единственное. Лучше смерть, чем бросить петь. Так рифмованно думал этот певун. "Но, послушай, дорогой, это жена, конечно, - не можем же мы жить на твои сто тридцать, это же уму непостижимо! " "Нам скоро прибавят зарплату, -невозмутимо парировал М3К, уверенный, что говорит серьезные и важные вещи, - в связи со всеобщим подорожанием. Я буду получать не сто тридцать пять, кстати, - счел он своим долгом попутно поправить оговорку жены, -сто тридцать пять, а не сто тридцать, с чего ты взяла, что я получал сто тридцать? Ну так вот, теперь, в связи, так сказать, с тотальным подорожанием на продукты питания и прочее, я буду получать не сто тридцать пять, а сто девяносто", - гордо улыбнулся он, отметив, однако, про себя, что последние слова можно было бы произнести не так чванливо и громогласно.