Поначалу М3К вздумал было протестовать с непривычки, но, напоровшись на изумленное выражение лица дающего, спохватился, что, видимо, делает что-то не так. Потом постепенно привык, конечно, но краснеть не перестал. Дома, по вечерам, вынимая из карманов пригоршнями заработанные мятые бумаженции, к которым не испытывал ни любви, ни уважения, он видел, как радостно расцветает лицо жены. Она-то, конечно, знала цену деньгам и заранее распределяла, куда и сколько из принесенных М3К, он же, напротив, оставался мрачен. Пребывал в угнетенном состоянии духа. Часто снились сны, милые, светлые, путаные сны про покинутый хор. Он, ликуя душой, поет в хоре, поет, словно в бане парится, физически ощущая, как выходит из него вся дрянь, накопленная за то время, когда он не пел, поет самозабвенно, прикрыв глаза от удовольствия, ощущая явственно, как тоненький, но очень необходимый родничок его голоса гармонично вливается в реку голосов хора; прекрасно слаженный и такой родной хор, но тут вдруг он начинает пока еще смутно чувствовать что-то неладное, в воздухе пахнет бедой, открывает глаза, так и есть - декольтированные, в складках избыточной плоти женщины в первом ряду хора недоуменно косятся на него, все еще продолжая петь, но уже не так слаженно и монолитно, уже наметилась крохотная трещинка в глыбе цельного слияния голосов, уже трещина эта грозит расшириться, и река, натолкнувшись на препятствие, вновь может распасться на ручейки. И все это он, он виноват, М3К, все по его вине. Он это чувствует, но не может понять что же произошло? Почему все смотрят на него? А косятся на него все чаще, все больше недоуменных взглядов ловит он на себе, а дирижер, так тот просто буравит его яростным взглядом вылезающих из орбиты глаз, будто он отбил у него фаворитку.