Владимир Иваныч пил с блюдечка и громко чмокал губами. Ванде казалось противным это чмоканье, а он торопился выпить побольше: скоро надо было идти на службу.

Анна Григорьевна заметила, что Ванда печальна, и спросила:

- Что с тобой, Ванда? не болит ли у тебя голова?

- Нет, ничего, Анна Григорьевна, я здорова, - отвечала Ванда, встрепенувшись и стараясь улыбнуться.

- Это она с перепугу такая бледная, - объяснила Катя.

Саша, вспомнив ночной переполох, громко засмеялась, заражая веселостью других девочек.

- Ты, Ванда, может быть, и в самом деле больна, - не остаться ли тебе дома? - спросила Анна Григорьевна.

Но Ванда слышала по ее голосу, что она рассердится, если остаться, и примет это за притворство. И Ванда поспешила сказать:

- Да нет, Анна Григорьевна, что вы, я же, право, совсем здорова.

- Что, верно, и вправду червяк вполз? - спросил Владимир Иваныч и зычно захохотал.

Все засмеялись, улыбалась и Ванда. При дневном свете она перестала бояться червяка. Но Рубоносову стало досадно, что Ванда улыбается: негодная шалунья смеет скалить зубы в то время, когда он пьет чай не из любимой чашки! Он решил еще попугать Ванду, чтоб она вперед помнила.

- А ты чего зубы скалить, Ванда? - сказал он, свирепо хмуря брови. - Ты и впрямь думаешь, что я шучу? Вот дура-то! Червяк только пока притих, отогревается, а вот дай сроку, начнет сосать, взвоешь истошным голосом.

Ванда побледнела и вдруг явственно почувствовала в верхней части желудка легкое щекотание. Она испуганно схватилась за сердце. Анна Григорьевна встревожилась: захворает девчонка, - возись с ней, - родители живут за триста верст. Она стала унимать мужа:

- Да полно тебе, Владимир Иваныч, ну что пугаешь девчонку; опять ночью заблажит. Не каждую мне ночь с ней возжаться. И день намаешься с ними.

IX