Служитель встретил Чередниченко, как родного брата.

- Вам письмишко! - воскликнул он, улыбаясь шире своей шляпы. И погрозил пальцем: - Только наших не обижа-ать.

Наверно, еще хотел получить трешку.

"фигу тебе,- подумал Чередниченко.- Жирный будешь. И так харя-то треснет скоро".

Письмецо было положено в конверт, конверт заклеен. Чередниченко не спеша прошел к скамеечке, сел, закурил...

Под брезентовым куполом взвизгивала отвратительная музыка, временами слышался дружный смех: наверно, длинноволосый выкомаривает.

Чередниченко, облокотившись на спинку скамьи, немного посвистел... Конверт держал кончиками пальцев и слегка помахивал им. Поглядеть со стороны, можно подумать, что он, по крайней мере, раза три в неделю получает подобные конверты и они ему даже надоели. Нет, Чередниченко волновался. Немного. Там где-то, внутри, дрожало. Неловко все-таки. Если, положим, ему пришла такая блажь в голову - идти сватать женщину, то при чем здесь сама эта женщина, что должна будет, согласившись, остаться с носом?

Чередниченко вскрыл конверт.

На листке бумаги было написано немного... Чередниченко прочитал. Оглянулся на цирк... Еще раз прочитал. И сказал вслух, негромко, с облегчением:

- Ну вот и хорошо.

На листке было написано:

"Николай Петрович, в сорок лет пора быть умнее. Ева".

А ниже другим почерком - помельче, торопливо: "А орангутанги в Турции есть?"

Чередниченко еще раз прочитал вторую фразу, засмеялся:

- Хохмач.- Он почему-то решил, что это написал клоун.- Ну, хохмач!.. У меня совесть есть, дорогой мой, совесть. Вам этого не понять.

Чередниченко встал и пошел по улице - в сторону моря. Мысленно отвечал Еве: "Умнее, говоришь? Да как-нибудь постараемся, как-нибудь уж будем стремиться, Игнатий Евович. Все мы хочем быть умными, только находит порой такая вот... Как говорят, и на старуху бывает проруха.