- Берите, не отказывайтесь. Мы вас обижать не согласны.

Я вышел из-за стола и стал укладываться на диване. Перспектива провести целую ночь в теплой комнате под благословляющею десницей почтенного старца была так соблазнительна, что в моей отяжелевшей голове не было других мыслей... Чепурников с писарем удалились за перегородку и продолжали там свою беседу о предстоящей кампании.

- Верно ты знаешь, что завтра?

- Да уж верно тебе говорю. Болдин сказывал. Выпили мы тут с ним, он и проговорился... Они меня не боятся, потому я и сам в прежние времена, признаться сказать...

- А трудно... - слышалось через минуту.

- Трудно. Храбрость имеет большую. Черкес настоящий, молодчина!

- Отчаянный?

- Да уж без засады не взять.

- А как ничего нету?

- Чудак! Ведь уж мне тогда здесь не житье - неужто стану рисковать.

Я заснул. Мне казалось, что я забылся только на мгновение, но, очевидно, прошло довольно много времени. На станции было тихо, на столе стоял самовар и чайные приборы. Очевидно, мои спутники успели напиться чаю и улеглись спать. Свеча была погашена, и только железная печка освещала комнату вспышками пламени.

- Гаврилов! - послышался вдруг тихий оклик Чепурникова. - Не спите?

- Не сплю.

- А знаете, я ведь рассчитал.

- Ну?

- Тридцать две тысячи восемьсот сорок рублей пятьдесят копеек.

- Н-да, - сказал Гаврилов из своего угла, - капитал хороший. Только бы бог помог.

- Дай-то господи! Капитал отличный. Вот бы Марфа моя Степановна обрадовалась!

- Н-да. Возымели бы мы с тобой хорошую копеечку...

Сильным сопением Пушных напомнил собеседникам о своем существовании.

- Ишь, сопит свинья! - с презрением сказал Чепурников. - А ведь и ему придется дать.

И через полминуты он добавил с закипающею досадой:

- Спрашивается: с какой стати?

Опять тишина.

- Гаврилов, а Гаврилов!