На всю жизнь останется ощущение зыбкости и легкого головокружения (на самом же деле медленно и плавно раскачивалась сосна), когда с сучка на сучок я поднимался все выше, все выше, к недостижимому почти гнезду коршуна. На земле потом долго живет в руках и в ногах мелкая, напряженная, противная дрожь. Но зато яйцо коршуна - вот оно, беловатое, с бурыми пятнышками и черточками!
А впереди, если бы увлечение продолжалось, ждали меня и яйцо филина, и яйцо, допустим, розового фламинго, и яйцо соловья, и яйцо какой-нибудь там гагары, и лебедя, и пеликана, и в конце концов журавлиное, воображению недоступное яйцо.
Зачем я рассказываю о птичьих яйцах, когда работа, затеянная мной, называется "Черные доски"?
Во-первых, мне хотелось сказать, что в человеке живет страсть к собирательству и нужен лишь толчок, чтобы она пробудилась и овладела человеком.
Во-вторых, мне хотелось сказать, что такая страсть живет и во мне.
В-третьих, мне хотелось отметить, что страсть собирателя может быть совсем безыдейной (какая уж там идея - птичьи яйца) и тем не менее владеть человеком, как владеет им всякая страсть.
В-четвертых, нужно иметь в виду, что человек о предмете своей страсти всегда говорит с пристрастием, непонятным посторонним людям. "И что он нашел в этих птичьих яйцах, с утра до ночи только о них и говорит?..." (или в марках, или в морских камешках, или в старинных монетах). Но у нас теперь иное в предмете разговора, и нужно заранее извиниться, если будет непонятым мое пристрастие к вещам, такого пристрастия на посторонний взгляд не заслуживающим.
Я - собиратель, и этим должно быть сказано все. Дай вам Бог хоть ненадолго, хоть на годик сделаться собирателем!
2
Однажды я зашел в мастерскую известного московского художника и был удивлен обилием икон, развешанных по стенам.