Велел ребятам воз кринок да горшков купить, велел кольев по обе стороны дороги понатыркать, а на каждый кол но горшку надеть, как шапки. Взял оглоблю в обе руки, а сам в енотовой, конешно, шубе, иду, будто воевода, к кабаку, да по горшкам оглоблей:

- Раз, раз! Эй, ходи круче! Сам Чертознай гуляет. Бей в мелкие орехи! Раз, раз!

И как закончилось мое гулеванье, очутился я в снегу, весь избитый, весь истоптанный.

Долго ли пролежал я, не знаю, только очухался в чистой горнице, тепло, на кровати мягкой лежу, как барин, на столике разные банки с лекарствием, и башка моя рушником обмотана. И сидит предо мной душевный человек, и капает капли в рюмку, и подает мне:

- Пей.

Гляжу: лицо человека тихое, благоприятное, бритый весь, по обличью сразу видать - человек ума высокого.

- Пошто ты со мной валандаешься, - говорю ему, - ведь денег у меня нет.

- А мне твоих денег и не надо, - говорит.

- Врешь, врешь, приятель! Я-то знаю, раз у меня денег нет, ты меня выбросишь вон, здесь все так делают, человек хуже собаки здесь.

- Ну, а мы по-другому, - отвечает он, - советская власть рабочим человеком дорожит, рабочий - брат наш.

- А вы кто такие будете?

- Я секретарь, советской властью сюда прислан добрые для рабочего люда порядки заводить.

- А где же я, будьте столь добры, лежу?

- В моей комнате. Я тебя, товарищ, в сугробе подобрал, боялся замерзнешь ты.

- Так пошто же ты подбирал-то меня?! Я ж сказал тебе:

денег у меня нет, оглох ты, что ли?..

А он только улыбнулся да рукой махнул.

У меня аж борода затряслась, слезы подступили: хотел вскочить, хотел в ноги ему бултыхнуться, да он удержал меня и говорит:

- Только пьянствовать, старик, брось. А то - гроб тебе.

- Брошу! - закричал я. - Честное варнацкое слово - брошу! Да оторвись моя башка с плеч! Ведь умирать-то дюже неохота, робенчишка жалко, робенок у меня на родине остался, Ванькой звать, матка спокинула его, с посторонним человеком снюхалась...