Она подошла к окну и села. Я не хотел увеличить ее смущенья и заговорил с Чертопхановым. Маша легонько повернула голову и начала исподлобья на меня поглядывать, украдкой, дико, быстро. Взор ее так и мелькал, словно змеиное жало. Недопюскин подсел к ней и шепнул ей что-то на ухо. Она опять улыбнулась. Улыбаясь, она слегка морщила нос и приподнимала верхнюю губу, что придавало ее лицу не то кошачье, не то львиное выражение...

"О, да ты "не тронь меня", - подумал я, в свою очередь украдкой посматривая на ее гибкий стан, впалую грудь и угловатые, проворные движения.

- А что, Маша, - спросил Чертопханов, - надобно бы гостя чем-нибудь и попотчевать, а?

- У нас есть варенье, - отвечала она.

- Ну, подай сюда варенье, да уж и водку кстати. Да послушай, Маша, закричал он ей вслед, - принеси тоже гитару.

- Для чего гитару? Я петь не стану.

- Отчего?

- Не хочется.

- Э, пустяки, захочется, коли...

- Что? - спросила Маша, быстро наморщив брови.

- Коли попросят, - договорил Чертопханов не без смущения.

- А!

Она вышла, скоро вернулась с вареньем и водкой и опять села у окна. На лбу ее еще виднелась морщинка; обе брови поднимались и опускались, как усики у осы... Заметили ли вы, читатель, какое злое лицо у осы? Ну, подумал я, быть грозе. Разговор не клеился. Недопюскин притих совершенно и напряженно улыбался; Чертопханов пыхтел, краснел и выпучивал глаза; я уже собирался уехать... Маша вдруг приподнялась, разом отворила окно, высунула голову и с сердцем закричала проходившей бабе: "Аксинья!" Баба вздрогнула, хотела было повернуться, да поскользнулась и тяжко шлепнулась наземь. Маша опрокинулась назад и звонко захохотала; Чертопханов тоже засмеялся, Недопюскин запищал от восторга. Мы все встрепенулись. Гроза разразилась одной молнией... воздух очистился.

Полчаса спустя нас бы никто не узнал: мы болтали и шалили, как дети.