Утром к ним зашел доктор, он был в мохнатом халате, на его седой бородке, напоминавшей хвостик репки, блестели капельки воды, щеки, покрытые фиолетовыми и красными веточками жилок,

подергивались.

-- Город занят польскими войсками, сказал он. Верхотурский посмотрел на него и рассмеялся.

- Ты огорчен?

- Ты понимаешь ведь, о чем я говорю, -- сказал доктор.

- Понимаю, понимаю.

- Вы бы могли переодеться и уйти, может быть, это будет лучше всего, черным ходом, а?

- Ну, нет, -- сказал Верхотурский, -- если мы уйдем сегодня, то попадемся, как кролики, на первом же углу. Сегодня мы не уйдем и завтра, вероятно, тоже не уйдем.

- Да, да, может быть, ты и прав, -- сказал доктор, - но понимаешь...

- Понимаю, понимаю, -- весело сказал Верхотурский, -- я, брат, все понимаю.

Они стояли несколько мгновений молча, два старых человека, учившихся когда-то в одной гимназии, и смотрели друг на друга. В это время вошла Марья Андреевна. Доктор подмигнул Верхотурскому и приложил палец к губам.

- Доктор вам уже сказал, что у нас вы в полной безопасности? --спросила она.

- Именно об этом мы сейчас говорили, -- сказал Верхотурский и начал смеяться так, что его живот затрясся.

- Клянусь честью, ты меня не понял, - сказал доктор, -- я ведь думал...

- Понял, понял, -- перебил Верхотурский и, продолжая смеяться, махнул рукой.

И они остались в комнате, уставленной мешками сахара, крупы и муки. На стенах висели венки лука, длинные связки коричневых сухих грибов. Под постелью Верхотурского стояло корыто, полное золотого пшена, а военкомы, подходя к своим дачным, складным кроваткам, ступали осторожно, чтобы не повредить громадных глиняных горшков с повидлом и маринованными грушами, стеклянных банок с малиновым и вишневым вареньем.