- Не кричи.

- И если мне не нравятся кудри, а ты их все равно вьешь, значит, ты хочешь нравится кому-то другому, а не мне.

- Я хочу сама себе нравиться.

- А мне? Ты не хочешь нравиться мне?

- Если ты меня любишь, я должна нравиться тебе в любом виде.

- Я не люблю тебя с кудрями, понимаешь?

- Значит, совсем не любишь. И не любил.

- О, боже!

- Только и знаешь придираться...

Она мазала губы какой-то свинцово-фиолетовой дрянью. Я собрал в кулак все свое самообла-дание и сказал:

- Это может быть только у нас, русских. Ни одна, например, француженка не наденет на себя то, что не нравится мужу.

Она поглядела на меня и усмехнулась:

- Ты бывал в Париже? Да? Тогда ты должен знать, что ни один француз не обратил бы на такой пустяк никакого внимания. Они уважают женщин.

- Любая француженка не станет делать прическу, которая не нравится мужу! - Мой голос вновь независимо от меня стал громче.

- Любой француз не обратит на это ровно никакого внимания. Он не стал бы грубить, он просто не так воспитан!

...Не знаю, чем бы кончилась эта сказка про белого бычка, если б не Лялька. Держа куклу за левую ногу, она стояла перед нами. Слушала и глядела то на меня, то на мать, по очереди, когда кто говорил, вернее, кричал. В ясных глазенках копилось недоумение, страх и совсем взрослая горечь, я видел это ясно и четко. У меня сжалось сердце.

- Ну, хорошо, Тонь... Сколько тебе надо на парикмахерскую? Час? Полтора?

- Ты думаешь, мне хочется в парикмахерскую? После всего этого...

- Ну ладно, - я взял Ляльку на руки.

Жена сидела у зеркала, готовясь, видимо, заплакать, что бывало с ней очень редко. Она умела заставлять себя плакать в определенное время, так же как и прекращать это. Я давно заметил: она плачет только от злости или от ущемленного самолюбия. Другие эмоции у нее появляются теперь все реже и реже. Я знал, что она всерьез воспитывает в себе твердость и еще что-то, по ее мнению, необходимое женщине в наше время.