Фиксирую внимание читателей на следующих деталях показаний: 1. Таганцев в двадцати строках дважды говорит о близости Гумилева к советской ориентации; 2. Прокламации, по его словам, должны были быть поэтическими; 3. Он утверждает, что Шведов просил Гумилева помочь, а не Гумилев напрашивался; 4. Шведов обманул поэта, сказав, что их группа держится за "власть Советов"; 5. Гумилев не согласился примкнуть к заговорщикам и, заподозрив подвох, дал уклончивый ответ; 6. В начале показаний упоминается Герман, однако ни одного свидетельства его встречи с Гумилевым в материалах дела не содержится.

Гумилев в своих показаниях сообщает о том, что он говорил неоднократно посещавшему его Шведову (Вячеславскому): "Мне, по всей видимости, удастся в момент выступления собрать и повести за собой кучку прохожих".

Ни в материалах дела, ни в обвинительном заключении не содержится ни одного документа, свидетельствующего о том, что Гумилев составлял прокламации или вел переговоры с кем-то, что должен был примкнуть к группе Таганцева. Но зато в обвинительном заключении, составленном следователем Якобсоном, имеется все, чего нет в деле:

"Гражданин Гумилев утверждал курьеру финской контрразведки, что он, Гумилев, связан с группой интеллигентов, которой последний может распоряжаться и которая в случае выступления готова вйти на улицу для активной борьбы с большевиками, желал бы иметь в распоряжении некоторую сумму для технических надобностей".

Откуда, минуя материалы дела, взялась "активная борьба с большевиками"? Из кучки прохожих? И офицеры, с которыми, как говорится в приговоре, Гумилев обещал связать группу Таганцева, упоминаются в деле лишь однажды, да и то в объяснении Гумилева, что он это пообещал легкомысленно, ибо связей с бывшими сослуживцами не поддерживает.