Моей целью стало завершить идею отца - рассказать о деле Гумилева, идею, владевшую им с начала 20-х годов до последней минуты его жизни. Вот предсмертная запись отца из его дневника: "Температура 35.5, пульс 40 ударов, два медленных, очень сильных, за ними мелкие, едва уловимые, такие, что кажется, вот замрут совсем... давление продолжает падать, дышать трудно. Жизнь, кажется, висит на волоске. А если так, то вот и конец моим неосуществленным мечтам... Гумилев, который нужен русской, советской культуре; Ахматова, о которой только я могу написать правду благородной женщины-патриотки и прекрасного поэта... А сколько можно почерпнуть для этого в моих дневниках! Ведь целый шкаф стоит. Правду! Только правду! Боже мой! Передать сокровища политиканам, которые не понимают всего вклада в нашу культуру, который я должен бы внести, - преступление. Все мои друзья перемерли или мне изменили, дойдя до постов и полного равнодушия... Вчера душевная беседа с милым Сережей. Он все понимает, умница, и слушал меня очень внимательно... Он мой надежнейший друг".

Занятие Гумилевым - как уже было говорено - судьба нашей семьи. А от судьбы, как известно, не уйдешь. Я прятался от нее четырежды: в "Литературной газете", в Прокуратуре СССР, в МВД СССР, в Советском фонде культуры, но везде меня настигал рок, и я принужден был снова возвращаться к Гумилеву.

Чтобы доискаться до правды, мне понадобился 21 год, считая с того дня, когда Первый заместитель Генерального прокурора СССР Маляров, положив ноги на стол и отдавая походя подчиненным распоряжения, принимал в своем кабинете петербургского интеллигента П.Н.Лукницкого, моего отца.

Мне рассказывал об этом в 1982 году престарелый Г.А.Терехов...

Это тот самый Терехов,который выступил в "Новом мире" в"-- 12 за 1987 г. с грандиозной сентенцией о том, что Гумилева расстреляли за "недоносительство", а не за участие в заговоре. Видимо, доносительство считал Терехов, есть норма нашего бытия. "Ну зачем же так про Терехова, говорили мне знакомые - ведь к нему единственному из этой братии спокойно относился даже Солженицын." Заявляю со всей ответственностью, Солженицын имел в виду другого человека, однофамильца, впрочем, работавшего в той же системе.