Вещи в Столешниковом действительно были. Но для тех, кто мог достать. Или - кому могли достать. А дядя Буля, между прочим, был именно столешниковским директором и достать мог, но не соседям из первой квартиры, дворовое панибратство с которыми отнюдь не предполагало столь опрометчивых поступков. Ну можно ли приносить что-то этим почти голодранцам, общаться с которыми лучше всего через стенку? То есть постучат, скажем, эти почти голодранцы в фанерную стенку своей кухни, а из кухни дяди Були отвечают, не повышая голоса: "Ну?!" А они говорят, тоже не повышая: "Вы слыхали - в Казанке есть щука!" "Что вы говорите?! - отвечают им, от возбуждения сразу повысив голос. - Сейчас мы бежим!" Или наоборот - раздается застеночный стук из дядибулиного жилья. "Да!" - слышится в ответ. "Нет ли у вас немножко желатины?" (Слово это всегда фигурирует в женском роде.) "Есть. А что вы хотите делать?" - следует непростой вопрос, ибо намечается возможность обозначить неимоверную зажиточность дядибулиной семьи. Но там не дураки. Они отвечают: "Я хочу сделать холодец из костей!" Но тут не дураки тоже. "Зайдите возьмите, я могу вам дать!" - а сами знают, что не из костей будет холодец, а из коровьей ноги. И нога эта высший сорт, потому что Буле приносят ноги особые, каких вы у коров, как правило, не видели.

И в квартире один подозревают правильно. Спустя полчаса по двору расточается запах паленой шерсти, и его слышат все, хотя первичная обработка происходит при таких закрытых дверях, какие не снились даже Экономическому совещанию, имеющему быть уже вот-вот - зимой в Колонном зале Дома союзов. Но об этом в другой раз, и то, если придется к слову.