Если с тех было видно немногое, но зато имелась тропинка, ведущая куда-то, а куда - не видать, то здесь - хотя видать далеко - видно  в с ё. А раз  в с ё, значит, пространство замкнуто.

На мосту, на деревянном этом мосту, полно натасканной глины. Тут и пунктир тележных колес в виде подсохших рыжих лепешек, и одинокий путь прорвавшегося через топь грузовика или "виллиса", и по ребрам дощатых пешеходных обочин котлетины сырого грунта - так прохожие очищают подошвы.

Мы тоже шваркаем о бортик. Оба Шампиньона Наших Жизней, покинув перегнойные свои кочки, наконец оказались на неопрятном прилавке моста, ибо место им, французским грибам, только на прилавке. Там, где лесные, свежие и подлинные, нам быть не полагается. Так что: или навозная кочка, или грязный прилавок. Но от этого не легче.

Чепуховые наши прозрения, вернее, прозрения моего знакомца, вероятно, поистощились, и мы просто очищаем подошвы, словно хотим навсегда избавиться от грязи, хотя находимся всего лишь на мосту, застегнувшем распутицы обоих берегов - преодоленную и предстоящую.

Можно даже предположить, что мы уходим навсегда, хотя церемония убытия навсегда - отрясание праха от стоп своих. Выходит, мы имитируем. Пробуем голос. Но молча.

- Можешь сказать что-нибудь умное? - спохватывается вдруг он растерянно.

- Могу. Видно далеко, но зато - в с ё.

- Боже мой! Ты прав! Ты, как всегда, сказал умное! Но я бы сказал иначе...

Встревожился он ужасно. И, похоже, не предполагаемым недоверием к себе, а  с а м о й мыслью и тем, ч т о  собирается возвестить.

- Куда течет эта речка? - спрашивает он.

- В Яузу.

- А Яуза?

- В Москва-реку.

- А та?

- В Оку.

- А Ока?

- В Волгу...

- А Волга?