И глянцевые галошные глаза его глядят совсем испуганно.

- В общем, около четыреста двадцать... Хорошо, пусть будет триста десять! А ты сколько?

Тревога в нем растет, вдруг - больше.

- Ну, восемьдесят...

- Как?! Я с одной "Зулейка-ханум"  т р и с т а  на руки... А ты восемьдесят?

Теперь он не только боится, что я не поверю, но и стесняется унизить своими заработками мои.

- Словом, рублей двести пятьдесят или даже двести гарантированных!

Я гляжу спокойно и нагло.

Я провоцирую его тревогу.

- Не веришь? Сейчас трудовое соглашение... Вот же оно было... Не торопи...

Он лезет за пазуху. В галошных глазах - красная подкладка смущения и спешки.

- Вот же... только что... Сто шестьдесят... Цифрами и прописью... и треугольная печать...

Глаза трясутся. Опертый на галошный мысок аккордеон придерживается левой рукой, правая - за пазухой, где в трудовом соглашении сумма, пока он шарит, превращается в  с т о   д е с я т ь  рублей столько-то копеек. И никакой печати.

Всегда он что-то ищет. Интерес в собеседнике, галку на столбе, заплутавшее облако в имеющемся небе. Чтобы успокоить суматошный взгляд, чтобы отвести куда-нибудь глаза. И не потому что виноват. Ни в чем он не виноват. Он обеспокоен, предполагая недоверие к своим словам, растерянным улыбкам, вообще - к себе.

- Ты с ней уже целовался? Нет? Пора. Ты думаешь - знаешь, зачем целуются?

Тревожно глядит он, затеяв в какую-то из весен этот разговор. Я делаю вид, что знаю, зачем целуются. А потом делаю вид, что не уверен, знает ли он. И он кидается объяснять:

- Вас учили про пять чувств? Тогда скажи: сколько их уходит здесь, где мы стоим?..

- Ну?

- Мы нюхаем?

- А как же. Свалка...

- Раз! Мы смотрим?

- Ну. Сверкает и блестит.

- Два. Мы слышим?