Это был, пожалуй, единственный подвиг Урванцева, который можно было повторить в наше время. Серафимовна с ходу согласилась, понимая, что в любую минуту можно сделать финт ушами и уйти в тину (мало ли что ляпнула пьяная женщина!), однако, уточнив, что жених - сын какого-то знаменитого героя, то есть живет в квартире, достойной героя, решила изменить свои жилищные условия и мысленно поздравила себя с тем, что ответила на чувства молодого и перспективного человека.

Николай Иванович, мало знакомый с извилистостями женского ума, вообразил, что Серафимовна полюбила его с первого взгляда, как и он ее, так как, ничего не зная о нем и не имея никаких видов, доверчиво отдала ему свое сердце. Но в этом союзе была некоторая особенность, которая могла вывернуться в любую сторону и самым неожиданным образом: Николай Иваныч, в отличие от героя "дяди" Миши, был девственником (так уж вышло, бывает), а Серафимовна утратила таковую в девять лет и успела до венца испытать все виды постельных утех, главным образом грубых и вне постели, что можно трактовать как неизбежное следствие скученной барачной жизни. Кроме того, она знала, что такое аборт, не по наслышке. Однако ей хватило смышлености не выставлять своего цинизма, так как муж ее - это она сразу сообразила - был тайным романтиком. Она об этом подумала другими словами, то есть вообще без слов, как собака: она попросту смикитила, что перед ней раскрываются возможности сменить масть, а для этого не жалко и придержать язычок. То есть не злоупотреблять "феней", хотя бы на первых порах.

Николай Иваныч представил невесту отцу - та, глянув на могучую, как статуя командора, фигуру вероятного свекра, впала, наверное впервые с девятилетнего возраста, в смущение: таких мужчин она в жизни не видела.