И дальше через все года несла эту тягу, этот позыв через все весны. Дальше - когда работала на фабрике и сквозь оконца корпуса в машинах бегало солнце, не поспевая за ходом поршней, и шум станков напоминал пчел на пасеке, хотелось луга, мая, росы, хотелось утра, когда сладко проститься с милым и в последний раз еще хоть немного прижаться, приткнуться к нему и потом отлететь, пронестись над первыми цветами по пахучему лугу молодою болтливой пчелкой.

Девушки собирают нежность так же, как муравьи строят свой мир из хвои по иголке.

Это у тех, кто умеет копить, где берегут нежность, как прекрасный дар, как жертву.

Марина обняла Черняка. Руки у нее теплее ночных, нагретых за день степных ручьев.

Она сказала:

- Пусть... Я люблю тебя. Я не боюсь.

- Дела надо бояться...

- Не надо бояться. У нас будет счастье.

Черняк улыбнулся сухим, колючим ртом.

- Будет, Маришка, будет! Иди. Завтра в четыре.

Женщина ушла по тропке к увалам, к белой стенке, где был вывален шлак и среди шлака блестели на солнце кусочки острых разноцветных сплавов, как солнечные в дыму искры. По тропке же, тут же - по узенькой, пробитой ногами ленточке - грелась ромашка. Марина шла, нагибаясь быстро, резко, весело, как хлыст. Она собирала в подол по дороге ромашку. Ей казалось, будто она собирает счастье. Вот тропка поднялась. Женщина мелькнула на гребне, обернулась, крикнула - что - не слышно, но хорошее, от чего Черняк засмеялся, - и спустилась под гору.

Черняк сказал одно:

- Ах!..

И сдавил в груди широкой ладонью сердце. Сердце было неспокойное, тяжелое, как камень.

Потом, оглянув кусты, забор, небо, подумал: "Тишина".